Зоя Рухадзе. Люди из стали
Она улыбалась палачам, стоя на краю колодца, в котором ей предстояло найти свою смерть.
В ноябре 1941 года Симферополь напоминал растревоженный улей, в который ворвался медведь. На улице Карла Маркса мальчишки из народного ополчения, вчерашние школьники, пытались преградить путь немецкой колонне. Их никто не предупредил об отступлении, и они погибли в первые же часы оккупации, даже не успев осознать, что война для них уже закончилась.
Зоя Рухадзе осталась в городе. Чтобы не попасть в списки на отправку в Германию, она устроилась официанткой в ресторан, где обедали офицеры вермахта. Для посторонних она была просто услужливой девушкой, но внутри неё горела ледяная ненависть. Её двоюродная сестра Лидия Трофименко, до оккупации работавшая секретарём комсомольской организации, стала её главной соратницей. Вместе они решили, что не будут просто ждать освобождения.
Немцы не заставили себя ждать с устрашением. Уже 2 и 3 ноября на улицах Симферополя состоялись первые публичные казни. Расстреливали тех, кто отказывался отдавать солдатам тёплые вещи или продукты. А 6 ноября появился приказ: за каждого убитого немца будут расстреливать пятьдесят местных жителей. И это была не пустая угроза — фашисты педантично выполняли обещанное.
Вскоре последовал новый приказ: всем евреям, цыганам и крымчакам явиться на сборный пункт. Напуганные люди, надеясь, что покорность спасёт им жизнь, пришли. Их погрузили в грузовики и вывезли на десятый километр шоссе Симферополь-Феодосия. Там, в противотанковом рву, расстреляли от десяти до пятнадцати тысяч человек. Земля долго не принимала эту кровь.
В этом аду две сестры начали свою войну. Первым делом они взялись за распространение листовок. Девушки переписывали обращения крымских партизан от руки и передавали их знакомым. Одну из листовок они приклеили прямо на стену дома, рядом с немецкими приказами — дерзкий жест, который мог стоить им жизни.
К 13 декабря 1941 года их группа разрослась до девяти человек. Они собрали радиоприёмник, ловили сводки Совинформбюро, переписывали их и расклеивали по городу. Зоя, работая в ресторане, слушала пьяные разговоры немецких офицеров. Она запоминала номера частей, направления перебросок, имена предателей. Позже она пошла ещё дальше — внедрилась в группу татар, перешедших на сторону врага. Назвавшись мусульманкой, она выуживала у «добровольцев» секреты и передавала их подполью.
Летом 1943 года партизаны доставили подпольщикам мины. Группа перешла от слов к делу: взлетели на воздух склады, повредили линии связи. Но удача отвернулась от них в декабре 1943 года — гестапо арестовало руководителя группы Бориса Хохлова. Подпольный комитет приказал всем залечь на дно. Тишина длилась недолго: через несколько месяцев Зоя и её товарищи перерезали немецкий кабель связи, оставив вражеское командование без управления.
10 марта 1944 года, после того как взлетел на воздух оружейный склад, гестапо наконец вышло на Зою. Её схватили и привели в камеру. Девушку с хрупкой фигурой и тёмными глазами пытали с особым усердием: фашисты жаждали узнать имена остальных партизан. Но Зоя молчала. Она выдержала всё — ожоги, переломы, удары. Из тюрьмы ей удалось передать записку. В ней было всего три строки из стихотворения Веры Фигнер: «Если ты попал в неволю, значит, ты не нужен бою…». Она не просила о помощи, не называла имён — только строки о том, что смерть лучше предательства.
Поняв, что сломить её не удастся, фашисты вывезли Зою в совхоз «Красный». На его территории располагался лагерь смерти. Там, после долгих истязаний, её — ещё живую — сбросили в колодец. Вода сомкнулась над головой комсомолки, но даже в последний миг она не издала ни звука.
Когда Симферополь освободили, тело Зои подняли со дна колодца вместе с останками других замученных узников. Её похоронили на Старорусском кладбище. Она получила лишь одну медаль — «За отвагу». Но разве количество наград измеряет ту боль, которую она приняла молча?
В ноябре 1941 года Симферополь напоминал растревоженный улей, в который ворвался медведь. На улице Карла Маркса мальчишки из народного ополчения, вчерашние школьники, пытались преградить путь немецкой колонне. Их никто не предупредил об отступлении, и они погибли в первые же часы оккупации, даже не успев осознать, что война для них уже закончилась.
Зоя Рухадзе осталась в городе. Чтобы не попасть в списки на отправку в Германию, она устроилась официанткой в ресторан, где обедали офицеры вермахта. Для посторонних она была просто услужливой девушкой, но внутри неё горела ледяная ненависть. Её двоюродная сестра Лидия Трофименко, до оккупации работавшая секретарём комсомольской организации, стала её главной соратницей. Вместе они решили, что не будут просто ждать освобождения.
Немцы не заставили себя ждать с устрашением. Уже 2 и 3 ноября на улицах Симферополя состоялись первые публичные казни. Расстреливали тех, кто отказывался отдавать солдатам тёплые вещи или продукты. А 6 ноября появился приказ: за каждого убитого немца будут расстреливать пятьдесят местных жителей. И это была не пустая угроза — фашисты педантично выполняли обещанное.
Вскоре последовал новый приказ: всем евреям, цыганам и крымчакам явиться на сборный пункт. Напуганные люди, надеясь, что покорность спасёт им жизнь, пришли. Их погрузили в грузовики и вывезли на десятый километр шоссе Симферополь-Феодосия. Там, в противотанковом рву, расстреляли от десяти до пятнадцати тысяч человек. Земля долго не принимала эту кровь.
В этом аду две сестры начали свою войну. Первым делом они взялись за распространение листовок. Девушки переписывали обращения крымских партизан от руки и передавали их знакомым. Одну из листовок они приклеили прямо на стену дома, рядом с немецкими приказами — дерзкий жест, который мог стоить им жизни.
К 13 декабря 1941 года их группа разрослась до девяти человек. Они собрали радиоприёмник, ловили сводки Совинформбюро, переписывали их и расклеивали по городу. Зоя, работая в ресторане, слушала пьяные разговоры немецких офицеров. Она запоминала номера частей, направления перебросок, имена предателей. Позже она пошла ещё дальше — внедрилась в группу татар, перешедших на сторону врага. Назвавшись мусульманкой, она выуживала у «добровольцев» секреты и передавала их подполью.
Летом 1943 года партизаны доставили подпольщикам мины. Группа перешла от слов к делу: взлетели на воздух склады, повредили линии связи. Но удача отвернулась от них в декабре 1943 года — гестапо арестовало руководителя группы Бориса Хохлова. Подпольный комитет приказал всем залечь на дно. Тишина длилась недолго: через несколько месяцев Зоя и её товарищи перерезали немецкий кабель связи, оставив вражеское командование без управления.
10 марта 1944 года, после того как взлетел на воздух оружейный склад, гестапо наконец вышло на Зою. Её схватили и привели в камеру. Девушку с хрупкой фигурой и тёмными глазами пытали с особым усердием: фашисты жаждали узнать имена остальных партизан. Но Зоя молчала. Она выдержала всё — ожоги, переломы, удары. Из тюрьмы ей удалось передать записку. В ней было всего три строки из стихотворения Веры Фигнер: «Если ты попал в неволю, значит, ты не нужен бою…». Она не просила о помощи, не называла имён — только строки о том, что смерть лучше предательства.
Поняв, что сломить её не удастся, фашисты вывезли Зою в совхоз «Красный». На его территории располагался лагерь смерти. Там, после долгих истязаний, её — ещё живую — сбросили в колодец. Вода сомкнулась над головой комсомолки, но даже в последний миг она не издала ни звука.
Когда Симферополь освободили, тело Зои подняли со дна колодца вместе с останками других замученных узников. Её похоронили на Старорусском кладбище. Она получила лишь одну медаль — «За отвагу». Но разве количество наград измеряет ту боль, которую она приняла молча?
Только зарегистрированные и авторизованные пользователи могут оставлять комментарии.
