Это было далеко не спокойное десятилетие: страна, истерзанная войной и революцией, только-только начала подниматься из руин, чтобы оформиться в новое государство — Советский Союз. Голод, разруха, нэпманы и комсомольцы, первые пятилетки и массовые надежды — всё смешалось в этом сложном, противоречивом, но невероятно живом времени.
Жители города, затопленного при наводнении, передвигаются по улицам в лодках. Петроград, 1924 год.
В парке, 1920-е.
Фотограф: Александр Гринберг
Холодные сапожники. Тверская губ., г. Кимры, 1920-е.
Фотограф: Леонид Шокин
В старину «холодным сапожником» называли уличного мастера, который чинил обувь прямо на улице, без мастерской, даже без будки, сидя лишь на табуретке в оживлённом месте. Такие ремесленники работали в любую погоду и под дождём, и в лютый мороз, располагая лишь самыми простыми инструментами. В самые холодные дни рядом с ними часто грелась маленькая буржуйка, чтобы хоть немного отогреть руки. Выражение «холодный сапожник» быстро вошло в разговорную речь с ироническим, пренебрежительным оттенком — как характеристика мастера низкой квалификации, «третьего сорта».
Парусный буйер на озере. Костромская область, 1927 год.
Фотограф: Михаил Смодор
Парусный буйер — это лёгкая санная конструкция на коньках с парусом, предназначенная для скоростного передвижения по льду замёрзших водоёмов. В СССР такие буйеры были популярны в 1920–1950-е годы, особенно в регионах с длинными зимами и большими озёрами — например, в Ленинградской, Новгородской, Псковской областях, а также на озёрах Карелии и Сибири. Первые в России спортивные гонки на буерах прошли ещё в 1890 году в Петербургском речном яхт-клубе. К сожалению, изображений тех ранних буеров до наших дней не сохранилось. В довоенном СССР буерный спорт получил новое развитие: при яхт-клубах во многих городах страны были организованы специальные секции, а участвовали в гонках, как правило, те же яхтсмены, переносившие свои навыки на лёд. Особую роль этот необычный вид транспорта сыграл и в годы Великой Отечественной войны — буеры использовались для быстрой связи, разведки и перевозки грузов по замёрзшим водоёмам.
Первая радиостанция. Костромская область, 1925 год.
Фотограф: М. Смодор
Радиовещание в Советском Союзе началось в 1920-х годах. Первая регулярная радиостанция — «Коминтерн» начала вещание в Москве в 1922 году. Вскоре радио стало ключевым инструментом агитации, пропаганды и просвещения масс. В 1930-е годы была создана Всесоюзная радиосеть, а к 1940-м годам радиоточки (громкоговорители) появились почти в каждом доме, включая деревни. Радио использовалось для передачи новостей, политических речей, литературных чтений, музыки и образовательных программ. Во время Великой Отечественной войны радио играло решающую роль: знаменитое «Говорит Москва!» и репортажи Юрия Левитана поддерживали моральный дух страны.
Дед и внук слушают радио. Ныне Свердловская область, 1920-е.
Девушка из семейства Химшиашвили в костюме невесты. Аджарская АССР, 1920-е.
«Бедный и зажиточный». Вятская губерния, 1928 год.
Фотограф: Аркадий ШишкинЛенин В.И. в Горках, 1922 год.
Строительство памятника Владимиру Ленину на Алом поле. Каменотесы за работой. Челябинск, 1925 год.
После смерти Владимира Ильича Ленина 21 января 1924 года по всей стране началось стихийное движение по увековечению его памяти. Уже в 1924–1925 годах повсеместно появились памятники — бюсты, фигуры и стелы, часто созданные самодеятельными мастерами из недолговечных материалов, многие из которых вскоре исчезли. Особо основательно к этому вопросу подошли в Челябинске: уже 23 января 1924 года местный Совет принял решение о строительстве памятника-мавзолея. Первый камень заложили 27 января — одновременно с похоронами Ленина в Москве. Бронзовый бюст по модели скульптора Василия Козлова (созданной с посмертной маски) отлили на заводе «Монументскульптура» в Ленинграде, а общее руководство проектом осуществляла Вера Мухина. Монумент торжественно открыли 15 июля 1925 года — в шестую годовщину освобождения Челябинска от колчаковцев. Здание служило не только мемориалом, но и библиотекой трудов Ленина, а также трибуной для митингов
Сибирский край (Красноярский округ), 1925-1928 год.
Танцовщики студии синтетического танца под руководством И. Чернецкой Государственного практического института хореографии. Хореографическая композиция «Пан», 1924 год.
Фотограф: Николай Власьевский, Василий Живаго
Инна Самойловна Чернецкая, уроженка Риги, после окончания гимназии отправилась в Германию учиться естественным наукам, но в Мюнхене увлечься зарождавшимся модернистским танцем. Под влиянием выдающихся деятелей искусства того времени, по возвращении в СССР она дебютировала на театральной сцене, а вскоре создала собственное художественное пространство, где органично соединила танец, музыку, драму и изобразительное искусство. Чернецкая сама разрабатывала хореографию, проектировала костюмы и декорации. Позже она открыла классы для актёров «синтетического театра», где обучали пластической выразительности, акробатике и языку жеста.
Рабочие жирового завода в Москве, 1920-1925 год.
Фотограф: Семен Ильин
Архитектор Илья Исаакович Раутенштейн с женой Юлией Юльевной и дочерью Бертой, 1925-1927 год.
Стрижка детей-сирот из голодающих районов, 1920-1923 год.
В годы голода 1920–1923 годов в СССР, вызванного последствиями Гражданской войны, разрухой и неурожаями, миллионы людей оказались на грани выживания. Среди наиболее уязвимых были дети-сироты, оставшиеся без родителей и средств к существованию. Одной из гигиенических и санитарных мер, применявшихся в детских приютах, домах ребёнка и эвакуационных пунктах, была стрижка детей налысо. Это делалось по нескольким причинам: профилактика педикулёза (вшивости), снижение риска инфекций кожи головы, особенно в холодное время года, когда дети часто страдали от лишая и других заболеваний.
Открытие крестьянского курорта «Ливадия». Экскурсия отдыхающих по бывшему царскому дворцу: в царской спальне. Крымская АССР, г. Ялта, 1925 год.
Фотограф: Аркадий Шайхет
Первые гости крестьянского курорта прибывали в Севастополь, где их на пристани и железнодорожном вокзале встречали автомобили «Крымкурсо». Из вагонов и с палуб кораблей выходили бородатые мужики в тяжёлых сапогах и зипунах, щурясь от яркого южного солнца, которого не знали на родине. В руках они держали котомки и солдатские вещмешки, набитые скромными припасами — сухарями и салом, чтобы «не пропасть с голоду». Для них всё вокруг было чужим и ошеломляющим: незнакомая архитектура, пышная зелень, море, солнце, живописная дорога в Ливадию… Сегодня подобное переживание назвали бы культурным шоком. За воротами санатория их ждал санпропускник, после которого «трудящиеся от сохи» выходили уже в казённой одежде: белых рубашках и брюках, с пижамой, шлёпанцами и длинными трусами для загара — предметами, казавшимися им странными и почти неприличными. Ещё больше удивляло их постельное бельё — белоснежные простыни, на которые страшно было даже сесть. А главное чудо еда. В деревне мясные блюда появлялись раз в 10–12 дней, а белый хлеб считался роскошью. Здесь же их кормили так щедро и разнообразно, что они искренне верили: «по-императорски».
Ученица Ухсима. Чукотский автономный округ, 1927 год.
Черепановская девятилетняя школа с педагогом, 1927 год.
Две семьи рабочих кондитерской фабрики делят одну комнату, снимая угол. Петроград, 1920–1923 гг.
Марийцы. Козьмодемьянский к-он, Янкино д. (Маробласть, Козьмодемьянский кантон). 1925 год.
